JĘZYKOZNAWSTWO nr 3(28)/2026
ISSN 2391-5137
https://doi.org/10.25312/j.10808
https://orcid.org/0000-0001-5855-3677
Władimir Miakiszew
Jagiellonian University
e-mail: wladimir.miakiszew@uj.edu.pl
«Sailing… I saw all sorts of various woody plants». Age of Discovery texts: the plant world revisited
В статье исследуется практика описания экзотических древесных растений в текстах о Великих географических открытиях конца XV–XVI-го вв. Цель исследования — определить характерные особенности представления неизвестной европейцам флоры и выявить различия между этими описаниями и более ранними средневековыми представлениями. Основной материал извлечен из десятой книги
«Хроники всего света» Мартина Бельского, содержащей сведения о недавно открытых землях в Америке, Африке, Азии и Океании. В исследовании применяется описательный историко-лингвистический анализ с привлечением ботанических данных. Установлено, что как непосредственные наблюдатели заморской флоры, так и хронисты, описывавшие их путешествия, представляли растения реалистично и вместе с тем лаконично, отмечая прежде всего их наиболее характерные признаки и свойства. Такой способ изображения экзотической природы существенно отличался от более ранней средневековой модели, во многом сформированной под влиянием фантастических представлений. Анализ также показал,
1 Фраза из дневника Колумба, взятая из рассказа об открытии Америки. Воспроизводится по старорус- скому переводу Хроники всего света Мартина Бельского. Уточняющий заголовок несет в себе ссылку на более раннюю публикацию автора статьи (Miakiszew, 2021: 27–41).
что последовательные этапы компилирования и перевода рассказов о путешествиях могли приводить к искажению передаваемых географических и ботанических сведений.
Ключевые слова: Великие географические открытия, представление экзотических растений, «Хроника всего света» М. Бельского, история ботанической терминологии, практика перевода XVI в.
The article examines representations of exotic trees in accounts of the Age of Discovery dating from the late fifteenth and sixteenth centuries. The study aims to identify the characteristic features of descriptions of flora previously unknown to Europeans and to indicate how these accounts differed from earlier medieval representations. The material is drawn primarily from Book Ten of Marcin Bielski’s Chronicle of the Whole World, which contains accounts of newly encountered lands in America, Africa, Asia and Oceania. The study employs descriptive historical-linguistic analysis supplemented by botanical evidence. The findings show that both eyewitnesses to overseas flora and chroniclers who recorded their journeys portrayed plants realistically yet concisely, focusing primarily on their most distinctive features and properties. This mode of representing exotic nature differed markedly from the earlier medieval model, which was strongly shaped by fantastical conceptions. The analysis also demonstrates that successive stages of compiling and translating travel accounts could distort the geographical and botanical information being transmitted.
Keywords: Age of Discovery; Marcin Bielski’s Chronicle of the Whole World; exotic flora; travel writing; transmission of botanical knowledge; translation in the early modern period
Эпоха Великих географических открытий существенно изменила прежние знания об окружающем человека мире, существенно расширив его пространство за счет включения неизвестных прежде земель. В текстах как самих путешественников, так и переводчиков и пересказчиков их дневников и мемуаров представлению экзо- тической растительности уделено гораздо меньше внимания, чем миру животных. Если бы не регулярные ссылки на пряности, обретение которых являлось едва ли не главной целью предпринятых экспедиций, упоминания, а тем более описания образцов необычной флоры встречаются довольно редко. Это и понятно: необыч- ность растений меньше бросается в глаза и труднее поддается отображению на бумаге. Сохранению и передаче даже добытых путешественниками ботанических сведений не способствовала также тогдашняя селективная работа перелагателей и издателей рассказов о приключениях первопроходцев в книгах XVI века: редко- стью не являются пропуски статичных фрагментов исходных текстов, а «скучные» описания неживой природы как раз не несут с собой динамики и, как правило, не поражают пугающей необычностью.
Тем не менее описания экзотических растений новооткрытых земель в старых текстах все же присутствуют и – что для нас очень важно – дают свидетельства об изменениях в самом подходе к показу экзотики. Прежде – в эпоху господства мифической географии, довольно далеко отступившей от античной практики де- монстрации в меру реалистичного мира – обычным было представление заморской действительности как поражающей воображение, изрядно пропитанной средневе- ковыми измышлениями.
Для иллюстрации этих старых представлений об экзотической растительности со- шлемся на пример из невероятно популярного некогда сочинения – «Путешествия сэра Джона Мандевиля». Компилятивная мистификация, известная под приведен- ным названием, былa написанa первоначально на французском языке, и, начиная со своего появления в конце 1350-х годов и до 1600 г.,
…считалась одной из самых широко распространенных средневековых книг. Она сохранилась, включая отдельные фрагменты и выдержки, примерно в 300 рукописях, написанных более чем на десяти языках: оригинальном французском, чешском, датском, голландском, английском, немецком, ирландском, итальянском, латинском, испанском и валлийском (Higgins, 2011: XII).
Подчеркивая значимость этого труда, немецкий исследователь средневековой географии Рихард Хенниг утверждал, что «мнимый отчет [Мандевиля] гораздо больше способствовал расширению географического кругозора тогдашнего ев- ропейца, чем рассказы о подлинных путешествиях того времени» (Хенниг, 1962: 196). Определение «мнимый» вполне здесь себя оправдывает. Хотя в предисловии к «Путешествиям…» автор представляется читателям английским рыцарем родом из Сент-Олбенса и пишет, что за время 25-летних странствий объездил почти всю Азию, побывал в самых достопримечательных уголках северной Африки и Европы, на самом деле Джон Мандевиль – фиктивная, вымышленная фигура, а его знаме- нитые путешествия – плод плагиата и отчасти вымысла2.
Следуя тогдашней практике представления экзотики как причудливого сплава реального и вымысла, «сэр Мандевиль», обращаясь к вольному пересказу укрытого первоисточника – запискам францисканского монаха Одорико Порденоне (1286– 1331), дает описание дивного растения, произрастающего в «странах и островах, которые располагаются за землей Катай» [северный Китай – W.M.]:
И там растет плод, похожий на тыкву-горлянку. Когда эти плоды созревают, они раскалываются посредине надвое, и внутри оказывается небольшое животное, из плоти, кости и крови, похожее на маленького ягненка без шерсти. Оно съедоб- но, и люди едят как плод, так и животное. И этот плод – большое чудо и великий труд природы (Mandeville, 2011: 157).
Описываемой здесь разновидности зоофитов (воспользуюсь не терминологи- ческим3, а этимологическим толкованием этого слова: от др.-греч. ζῳός ‘живой’ + φυτόν ‘насажденное, то, что посажено; растение’ → ‘живое растение’) было уделено достаточно пристальное научное внимание. Это «большое чудо природы» даже
2 В настоящее время подлинным автором книги считают льежского лекаря Жана де Бургоня (ум. 1372), действительно, пребывавшего при дворе египетского султана, и признавшегося в конце жизни в фальсифи- кации, а точнее, компиляции данных, переплетающих собственные наблюдения с переписанными у путеше- ственников и миссионеров XIV столетия – Одорика, Карпини, Больдензейле, Винцента де Бовэ и проч. (Хен- ниг, 2011: 197–198).
3 Устаревшее название, применявшееся для обозначения группы беспозвоночных животных, которые обладали рядом черт, считавшихся признаками растений.
получило свое название – «овощной ягнeнок Тартарии» или просто «баранец» /
«баромец» (лат. Agnus scythicus или Planta Tartarica Barometz). Согласно старым представлениям, этот ягненок якобы был связан с растением «пуповиной» – стеблем, который мог сгибаться вниз, давая возможность «живому плоду» питаться травой вокруг своего «родителя»; когда доступная в пределах досягаемости растительность исчезала, и ягненок, и само растение, погибали (см.: Lee, 1887: 3). Отдавая отчет в нереальности этого существа, ученые еще с XVII века были нацелены на поиск первоосновы мифа – прототипа, кроющегося, как представлялось, в реальной, хотя и экзотической действительности. Кого только не называли таким прототипом: древовидный папоротник, именуемый Cibotium barometz – из-за сходства его выхо- дящих наружу шерстистых корневищ с лежащим на спине ягненком, или же, если ориентироваться на английское или русское название – курицей (ср. Golden Chicken, Золотой куриный папоротник); вид морских веерообразных моллюсков Благородная пинна (лат. Pinna nobilis), своим острым концом крепящихся на морском дне при помощи сети из биссуса – прочных шелковистых нитей (в древности из этого «мор- ского шелка» получали дорогостоящую ткань); ягнят от овец каракулевой породы, поскольку в числе доказательств, свидетельствующих о существовании баранца, приводились наглядные, на первый взгляд, артефакты, таковым считалась, напр., меховая мантия, сшитая якобы из зоофита и подаренная Годуновым английскому посланнику сэру Ричарду Ли (Appleby, 1997: 23–34).
Чаще же всего прототипом «овощного ягнeнка Тартарии» признавался и призна-
ется сегодня малоизвестный некогда в Европе Хлопчатник (лат. Gossypium). Однако Мандевиль рассказывает явно об ином представителе экзотической природы4. Следуя тогдашней практике мифической трактовки всего диковинного, мнимый сэр снабдил баранца чертами, приписанными собственной фантазией (см. илл. 1).
В XVI–XVII вв. описание зоофита обрастает новыми причудливыми подробно- стями. О них узнаем из книги «Ходячие суеверия» (1646) английского медика Томаса Брауна (1605–1682), который, хотя и сомневается в существовании «тартарского овна», все же отмечает:
Превеликим чудом считается «баромец», это странное растение-животное, или растительный «тартарский овен», которое с удовольствием пожирают волки; оно имеет форму овна, при надломе испускает кровавый сок и продолжает жить даже тогда, когда все растения вокруг него погибают (Browne 1658: 227).
4 В том же самом разделе книги, рассказывающем о диковинах «за землей Катай», чуть далее по тексту хлопчатники упоминаются как «деревья, которые приносят шерсть, в точности похожую на овечью, из кото- рой ткут одежду» (Mandeville, 2011: 159).
Илл. 1: Planta Tartarica Boromez
Источник: гравюры из книг: слева: The voiage and travaile of Sir John Maundevile, Kt. Which treateth to the way of Hierusalem; and of marvayles of Inde, with other ilands and countries, London 1839, p. 264; в центре: Claude Duret, Histoire admirable des Plantes et Herbes esmerveillables et miraculeuses en nature, Paris 1605, s, 330; справа: Joanne Zahn, Speculae physico-mathematico-historiae, t. II, сap. XIII, Norimbergae 1696, вставка между s. 234–235.
Голландский же путешественник Ян Стрейс (1630–1696) никаких сомнений в отношении существования баранца не испытывает. В книге о своих путевых приключениях, соединяя реальное с вымышленным, заявляет:
В этой степи и пустыне растет баранец (Boranez или Bornitsch как некоторые называют) – плод величиной с тыкву. По виду он напоминает барана с головой, ногами и хвостом, отчего и произошло его название. […] Особенно примечатель- на шкура, покрывающая снаружи это растение, с блестящей белой и тонкой как шелк шерстью. Эти шкуры весьма высоко ценятся татарами и русскими, да и сам я видел такие в продаже […] он (баранец) растет на кусте, вышиной в три фута, доходящем до пупа ягненка. Плод поворачивается подобно цветку подсолнечни- ка, так что нагибается к растущим вокруг него травам. […] если трава засыхает, растение, потеряв свою пищу, увядает. […] волки очень любят этот баранец и что у него есть мясо, кровь и ноги (почему и называют его зоофитом, животно-расте- нием) (Стрейс, 1935: 195–196).
Таким образом, Средневековье и позднейшие столетия превращают в легенду достаточно реалистические описания хлопчатника, прежде встречающиеся у антич- ных авторов – не только Плиния Старшего (Plini, 1875: 288–289), но даже Геродота (Геродот, 1972: 171) и Феофраста. Последний еще в III в. до н.э. писал:
Много на этом острове и шерстеносного дерева. Листья у него похожи на виноградные, только маленькие; плодов нет вовсе; вместилище для шерсти величиной с яблоко весенних сортов. Оно сомкнуто, но раскрывается, и оттуда высовывается шерсть, из которой ткут ткани (Феофраст, 1951: 139).
Возвращение к объективному показу экзотической действительности приносят с собой, как уже отмечалось, Великие географические открытия. Неведомый мир, представленный обывателям Старого Света по рассказам путешественников-перво- проходцев, которые к тому же привозили из дальних краев наглядные свидетельства
увиденного, стал восприниматься как воплощение новоявленной – на сей раз ли- шенной мифической окраски – экзотики.
Материалом, призванным подтвердить этот тезис, послужит «Kronika Wszystkiego Świata» Мартина Бельского – 10-я книга этого труда, содержащая своеобразный сводный отчет о путешествиях конца XV-го – начала XVI-го вв.5; точнее, примеры будут взяты из достаточно точного старорусского перевода упомянутой «Хроники», сделанного по горячим следам в самом конце XVI века.
Письменные свидетельства о плаваниях и походах Великих географических открытий, переведенные и переизложенные Бельским из иноязычных источников, в большинстве случаев оказываются настолько точными, что позволяют идентифи- цировать упоминаемые растения, однако встречаются также примеры, требующие
«довыяснения» и даже опровержения приводимой в «Хронике» информации. Про- исходит это при искажении сведений на одном из звеньев их передачи – от одного источника к другому, потом третьему и т.д. Такие ситуации заставляют обращаться к абсолютно первичным данным из мемуаров самих первооткрывателей, благо сохранившиеся оригиналы их текстов увидели свет в многочисленных изданиях.
Перейдем к демонстрации заявленной практики достаточно реалистичного пред- ставления экзотической флоры.
Как пишет М. Бельский, на одном из островов архипелага Нидерландских Антил (южная часть Карибского бассейна) члены экспедиции Америго Веспуччи (1501–1502) заметили, что местные жители, вообще не имея пресной воды, находят такой выход из положения:
И ростет у нѣх трава велми широка, и как смоковное листье. И роса бывает на ту траву великая по вся дни, и нальетца то листье воды полны что чаши. И онѣ ту збирают с листья доколева солнце не взойдет на всякую потребу (в оригинале у Бельского: acz wody słotkiey nie maią/ wszakże barzo smaczną zbieraią z listkow ktore sie w trąbkę rano zwijaią/ thak iż będźie każdy pełen rosy [Bielski, 1564: 447v]). А как солнце взойдет и та тра(ва) розно розкинетца, и воду с собя спустит. И в тѣ поры воды уж добыти дозавтрея не умѣтъ. Ишпанские люди таковож с листья воды набрали и наполнили корабли свои (Бельский, конец XVI в.: 1058v.).
Нетрудно заметить, что старорусский переводчик в своей версии пересказа текста Бельского почему-то самовольно добавил, что эта водоносная «трава велми широ- ка, и как смоковное (т.е. фиговое – W.M.) листье». В первоисточнике же – письме самогó флорентийского мореплавателя – в отличие от варианта, предложенного переводчиком-московитом приводятся сведения об иной нежели у фиги форме листьев увиденного путешественниками растения:
Мы прошли за полтора дня весь остров, не найдя какой-нибудь проточной воды. Мы увидели, что вода, которую они пьют, добывалась из росинок, выпа- дающих ночью на некоторых листьях, выглядевших как ослиные уши. Листья
5 Как и вся «Хроника», эта книга представляет собой компиляцию сведений из более ранних трудов за- падноевропейских авторов, последние же – нередко также не без через обращения к посредническим источ- никам – излагали сведения исходя из рассказов и текстов самих первооткрывателей.
напитывались водой, и с них люди утоляли жажду. Это была чудеснейшая влага (Письма, 1971: 367).
Известный американский ученый-дендролог Эдвин Меннинджер в свое время писал: «Существует много вполне заслуживающих доверия сообщений о деревьях, рождающих дождь», однако эти «достоверные сообщения о случаях, как легко поддающихся объяснению, так и таинственных, настолько смешались с мифами о дождевых деревьях, что в поисках истины часто приходится блуждать по насто- ящему лабиринту» (Меннинджер, 1970: 300).
Способность дерева сбрасывать с листьев в виде капель избыток воды, который всасывают корни во время тропических дождей, отличает, например, Трекулию (лат. Treculia africana), Казуарину (лат. Casuarina equisetifolia), Лептолену (лат. Leptolaena pauciflora), Церцис канадский (лат. Cercis canadensis). Однако все эти деревья по каким-то причинам – либо иному ареалу произрастания, либо характеристикам, не соответствующим скудным описаниям Бельского и Веспуччи – упоминаться в тексте «Хроники» не могли.
Скорее всего на Карибах мореплаватели увидели Саманею (лат. Samanea saman или Albizia saman) – раскидистое дерево с большой плосковатой кроной. Его длинные (до 30 см) листья, действительно, напоминают ослиные уши, а, главное, обладают замечательным свойством конденсировать влагу. Сам процесс «источения дождя» специалисты объясняют следующим образом:
В теплых влажных областях […] корни всасывают столько влаги, что дерево не способно освободиться от ее излишка путем нормального испарения. Вода ищет выхода, и ее избыток удаляется через специальные отверстия – гидатоды, – обыч- но расположенные по краям листьев (Palmer, Pitman, 1961, цит. по: Меннинджер, 1970: 302).
Если описание «дождевого дерева» – как, впрочем, и большинства иных экзоти- ческих растений – у путешественников является весьма приблизительным, рассказу о некоторых иных представителях мира фауны уделяется больше внимания.
Так, на одном из островов близь Борнео удивление Антонио Пигафетты (ок. 1492– 1531) – итальянского мореплавателя, участника экспедиции Магеллана – вызвали
…деревья, листья которых, опадая, оживают и даже двигаются. Они похожи на листья шелковицы, но не такой длины. По обеим сторонам короткого и заострен- ного черешка у них две ножки. Крови у них нет, но стоит лишь дотронуться до них, как они тотчас же ускользают. Один из них я хранил девять дней к коробке. Когда же я ее открывал, то лист двигался внутри коробки. Я полагаю, что эти листья живут одним только воздухом (Пигафетта, 2000: 95).
Изложенные наблюдения отнюдь не являются очередным рассказом о зоофитах. Упомянутые деревья принадлежат к миру флоры, а вот живые бродячие листья – это паразитирующие на них представители фауны – Филиппинские листовидки (лат. Phyllium philippinicum), насекомые семейства Phylliidae. Широкие и плоские части животного имитируют листья по цвету и структуре, даже лапки имеют листообраз- ные выросты. Эти обитатели тропических лесов могут маскироваться даже под
поврежденные листья: тогда на их листовых фрагментах тела появляются отвер- стия или признаки надкуса. Движение насекомого имитирует покачивание листа из стороны в сторону, как будто на него дует ветер. В светлое время суток листовидки неподвижно сидят на кормовом растении. С приходом сумерек они преображаются и начинают довольно резво перемещаться вразвалку и питаться – совсем не воздухом, как полагал Пигафетта, а листьями, которые насекомые столь успешно имитируют. Самцы умеют летать, но на очень короткие расстояния (Правдин, 1969: 218–219).
В повествовании о приключениях Альвизе Кадамосто (1432–1488), венецианского купца и исследователя Западной Африки, говорится, что на острове Порту-Санту архипелага Мадейра
…можно найти драконову кровь, которая рождается на неких деревьях. Это вид смолы, которую эти деревья выделяют в определенную пору года, а собирают ее так: надрезают топором нижнюю часть ствола, а через год, опять же в определен- ное время, из этих надрезов натекает смола. Ее кипятят и затем очищают, и таким образом получают драконову кровь. На этом же дереве растут также овощи, по- хожие на наши черешни, только желтые. В марте они доспевают и прекрасны на вкус (Ca Da Mosto, 1550: 106).
Определение драконова кровь, поныне существующее во многих языках мира, служит общим наименованием древесных смол различных растений, а также по- лучаемых из них продуктов. Что интересно, одно и то же название, прилагаемое к разным деревьям, возникло в весьма несхожих культурах света (Передняя Азия, северная Африка, Индия и Китай, европейское Средиземноморье, Латинская Америка) независимо друг от друга (Белоусова, Денисова, 1983: 152), в основу номинации был положен густой красный цвет смолы. В Европе драконова кровь, будучи привозным продуктом из Сокотры, Марокко и Макаронезии, была известна со времен античности, в высушенном виде использовалась в лекарственных целях, а также как краситель (Белоусова, Денисова, 1983: 152).
К источникам драконовой крови относятся различные виды растений из родов Драцена (лат. Dracaena) семейства Спаржевые; Кротон (лат. Croton) и Ятрофа (лат. Jatropha) семейства Молочайные; Демоноропс (лат. Daemonorops) и Каламус (лат. Calamus) семейства Пальмовые; Птерокарпус (лат. Pterocarpus) семейства Бобовые (Белоусова, Денисова, 1983; Адамс, 2022: 71).
Описания Кадамосто относятся к Мадейре, а здесь произрастает один из самых известных ныне видов драконова дерева – Драцена драконовая (лат. Dracaena draco – уже само номенклатурное название содержит двойную маркировку объекта номинации: Dracaena [определение рода растения] в переводе означает ‘самка дра- кона’; draco [определение вида] значит ‘дракон’). Вариантные названия – Драконово дерево Тенерифе6, Драцена канарская, Канарское драконово дерево – лишний раз указывают на ареал его распространения.
Это медленнорастущее древовидное растение высотой до 20 м имеет креп- кий ствол серебристо-серого цвета в три обхвата (4,5 м) и зонтиковидную крону
6 С 1991 года Dracaena draco является официальным растительным символом острова Тенерифе.
с жесткими, кожистыми, мечевидными листьями длиной от 45 до 60 см. При надрезе коры из ствола начинает выделяться клейкий сок, который на воздухе краснеет. Пло- доносит Драцена драконовая достаточно обильно, давая ягоды оранжевого цвета. Плоды съедобны и по вкусу напоминают черешню (Белоусова, Денисова, 1983: 316). Несмотря на солидные размеры, Dracaena draco привлекла внимание Кадамосто отнюдь не своими внешними параметрами, а полезными для человека свойствами, знакомыми европейцам по практике добывания ценной красной смолы из других растений. Размерами же путешественника удивило другое дерево, увиденное уже
на африканском континенте – в Гамбии:
…там росло дерево огромных размеров, с непропорционально толстым ство- лом – даже по отношению к его большой высоте: последнюю мы оценили при- мерно в двадцать пассо (в оригинале: circa venti passa), а когда измерили толщи- ну ствола, оказалось, что его окружность составляет около семнадцати браччий (circa dicessette braccia). Его ствол был изрешечен дырами, полостями и прое- мами, а крона была необычайно раскидистой и давала много тени (Ca Da Mosto, 1550: 118v).
Пересчет со старых венецианских мер длины (пассо [от лат. passus ‘шаг’] – 1,74 м; браччия [от лат. brachium ‘рука’] – чуть более 60 см) (Noback, 1851: 1326) дает представление о внушительной величине дерева – высота 35 метров, толщина ствола около 10 метров.
По описанию Кадамосто легко распознается Африканский баобаб (лат. Adansónia digitáta) – одно из самых массивных и долгоживущих7 деревьев в мире, «наиболее знаменитый представитель рода, действительно фантастическое дерево, вошедшее в легенды… Его не без оснований считают восьмым чудом света» (Грудзинская, 1981: 130–131). С определением высоты баобаба венецианский купец, правда, не- сколько ошибся – африканский вид вырастает до 25 м, а вот диаметр ствола дерево, действительно, имеет до 10 м, так что бросающаяся в глаза непропорциональность размеров частей растения соответствует отмеченной путешественником. Точным является также наблюдение Кадамосто о структуре ствола. Мягкая, пересыщенная водой древесина баобабов, впитывающих в себя влагу как огромная губка, подвер- жена грибковым заболеваниям, отчего стволы взрослых деревьев обычно полые или дуплистые, выгнившие внутри (Грудзинская, 1981: 131).
Представленные примеры обращения к модели реалистического показа экзоти- ческой действительности при условии «привязки» описаний к месту пребывания путешественников оказываются, как видим, вполне достаточными для идентифи- кации растений. Однако распознавание не всегда проходит так просто, нередко в расчет приходится брать действие самых разных факторов.
Так, в своем отчете о путешествиях Кадамосто несколько раз упоминает сандаль- ное дерево. Согласно представленной в «Хронике» Бельского версии, мореплаватели видели его на островах, которые прозвали «Boni visus [остров Боа-Вишта в составе
7 Это дерево совсем не случайно было названо А. Гумбольтом древнейшим органическим памятником нашей планеты. Африканский баобаб живет более 5 тысяч лет (Грудзинская, 1981: 131).
архипелага Зеленого мыса – W.M.], а по нашему языку молвить Доброй взгляд»:
«на них (островах) ростет древо сандалное (drzewo Sandalowe [Bielski, 1564: 451v]) таково густо что нельзи скрозь его пройти» (Бельский, конец XVI в.: 1069v–1070). Несколько раньше уже на Карибах сандаловое дерево обнаружил Висенте Пинсон (ок. 1460 – после 1523), первооткрыватель территорий, принадлежавших Бразилии:
«И потом тот Пизон пошол к полуночной страны Паира и до островов у которых недалече были. И тамо множество нашли древа санъдалного (Sandalowego drzewa [Bielski, 1564: 444v])» (Бельский, конец XVI в.: 1049). Пинсон прежде был соратни- ком Колумба во время первого путешествия командора в Новый Свет, но в 1499 году отправился в плавание к берегам Южной Америки уже самостоятельно. Впрочем, и в повествовании о путешествиях самого Колумба в «Хронике» рассказывается, что островной «король именемъ Сарагна [...] королю ишпаньскому учал дань давати на всякой годъ коренье всякое дивное какое въ ихъ земли родитца, такоже и древо сандално (drzewo Sandalowe» [Bielski, 1564: 443])” (Бельский, конец XVI в.: 1045v). Уже сама локализация одноименного в текстах путешественников растения – островная африканская у Кадамосто и латиноамериканская у Пинсона и Колумба – дает понять, что во всех описанных случаях речь идет не о «настоящем» сандаловом дереве. Известно, что из всех санталовых самым ценным и знаменитым является индийское Сандаловое дерево (лат. Santalum album) или, как его называют, Белый сандал. В отличие от других ароматических деревьев, его древесина сохраняет свой аромат в течение десятилетий (Тахтаджян, 1981: 323). Для получения арома- тических веществ используется также Красный сандал – Птерокарпус сандаловый (лат. Pterocarpus santalinus). Красным это растущее на востоке тропической Азии и Цейлоне дерево называют из-за насыщенного и равномерного цвета его древесины8. Ни Белого, ни Красного сандала, таким образом, Кадамосто, Колумб и Пинсон встретить на своем пути не могли, за Сандаловое дерево путешественники приня- ли другие растения. Двунаправленность полезных свойств сандала, ценимого и за свои ароматические свойства, и за цвет древесины, по сей день вызывает путаницу в определении растений, лежащих за пределами семейства Santalaceae, но соотно-
симых с ними хотя бы по какому-то из названных параметров.
К сандаловым деревьям, к примеру, иногда причисляют растущий на Гаити и в Венесуэле Амирис (лат. Amyris balsamifera) – бальзамное дерево семейства ру- товых. Мексиканское название амириса – «маленький лимон» связано с тем, что его древесина имеет легкий лимонный запах, который усиливается в тепле. Из амириса получают эфирное масло, которое называют вест-индский сандал9, оно гораздо дешевле настоящего сандалового масла и по химическому составу не имеет ничего с ним общего (Виноградов, Виноградова, Голан, 2006: 378).
8 Используясь для изготовления и инкрустации мебели, красный сандал был одним из самых дорогих лесоматериалов на протяжении тысячелетий. Качеству древесины отдавал дань еще царь Соломон.
9 В восприятии первооткрывателей Америки остров Гаити был расположен в Западной Индии, отсюда это название.
Ареал распространения этого псевдосандального дерева, произрастающего в экваториальной части южноамериканского континента и на Карибских островах, говорит о том, что в описаниях путешествий Колумба и Пинзона, посетивших со- ответственно Гаити и Тобаго, речь идет скорее об амирисе.
Менее вероятным, но теоретически допустимым является предположение, что первооткрыватели Америки упоминают в своих текстах иное ценное растение Антильских островов – Кампешевое дерево (лат. Haematoxylum campechianum)10, называемое также Синим сандалом. Его твердая красивой текстуры древесина – пер- воначально буро-красная, синеющая на воздухе и становящаяся буро-фиолетовой – очень ценилась и использовалась для получения красящих веществ, производства чернил, а также шла на изготовление мебели (Адамс, 2022: 69). Однако слишком необычная и примечательная цветовая характеристика древесины должна была бы найти отражение в описаниях Колумба и Пинзона, чего однако их тексты не фиксируют.
Дерево Пау-Бразил, называемое – как и упомянутый выше азиатский Птеро- карпус – также Красным сандалом (это Цезальпиния Ежовая [лат. Caesalpinia echinata])11, совершенно точно в поле зрения этих путешественников оказаться не могло, поскольку является эндемичным видом и растет исключительно на террито- рии нескольких бразильских штатов. Чуть позже его древесина окажется настолько желанным растительным продуктом, что ее название ляжет в основу топонима
«Бразилия». Когда португальские колонизаторы обнаружили на побережье Юж- ной Америки деревья с красной древесиной, они назвали их Pau-brasil (порт. pau ‘древесина’, а brasil происходит от brasa ‘тлеющие угли’ [Поспелов, 2002: 79]), так страна «дерева бразил» стала Бразилией.
Как уже отмечалось, это название использовалось и ранее – причем для име- нования разных деревьев с подобными свойствами, но растущих в Азии. Когда португальцы обнаружили латиноамериканское растение, они решили, что нашли место, откуда арабские торговцы прежде брали бразил – высоко ценимую древесину, которая попадала в Европу уже с XII века и использовалась для приготовления красок (в первую очередь в текстильном производстве, напр., красного и фиолетового бар- хата, широко востребованного в эпоху Ренессанса), а также для изготовления мебели и музыкальных инструментов. В действительности же арабы поставляли в Европу красную древесину азиатского растения, однако не упомянутого выше Птерокарпуса сандалового, а распространенного в Ост-Индии Саппана (лат. Caesalpinia sappan) –
10 В основу названия положен топоним Кампече (исп. Campeche), представленный в варианте фран- цузского произношения. Из порта Кампече, столицы одноимённого мексиканского штата осуществлялся экспорт в Европу Кампешевого дерева. Номенклатурное название рода Haematoxylum происходит от греч. αἷμα ‘кровь’ и ξύλον ‘дерево’, т. е. означает ‘кровавое дерево’, так как ядро ствола имеет красный цвет (Quattrocchi, 2012: 1918–1919). Интересно, что на флаге государства Белиз (прежде Британский Гондурас), фактически выросшего из полевых лагерей заготовителей древесины этой породы, присутствует изображе- ние кампешевого дерева, по сторонам которого стоят чернокожий и белый дровосеки.
11 Видовой эпитет этого научного названия echinata (от греч. echinos ‘еж’) объясняется острыми наро- стами на стволе дерева.
дерева семейства бобовых с твердой и тяжелой древесиной желтовато-красного цвета (Поспелов, 2002: 79). Прежде – задолго до открытия Америки – о cаппане как о «бразильском дереве» (bresil) – писал Марко Поло (1254–1324) в своих рассказах о мире фауны островов Малайского архипелага, Цейлона и Индостана (Минаева, 1955: 176, 179, 180, 182, 195).
Отмеченная многозначность старой трактовки понятия «cандаловое дерево», как нетрудно убедиться, затрудняет, но не делает невозможной идентификацию описываемых путешественниками растений. Однако применительно к представ- ленным выше выдержкам из рассказов о Великих географических открытиях этот тезис оправдывает себя как будто только в отношении текстов Пинзона и Колумба. Вместе с тем распознанию по видовой принадлежности как будто бы не поддается разновидность сандалового дерева, представленного Бельским как непроходимые заросли, обнаруженные моряками Кадамосто на острове «именем Бонивизусъ». Дело в том, что Боа-Вишта, лежащий в центральной части Атлантического оке- ана, в полутысяче километров от африканского побережья, относится к числу полупустынных островов, из-за этого даже именуется «Сахарой Кабо-Верде». Местной достопримечательностью являются морские черепахи, пляжи и дюны, протянувшиеся на десятки километров; и только в юго-западной части острова растут финики и кокосы. Вероятность того, что во времена Кадамосто раститель- ный мир Боа-Вишты мог выглядеть иначе, развеивают мемуары упомянутого выше голландского путешественника Яна Стрейса, побывавшего на Островах Зеленого мыса в середине XVII века. Флору самого острова, получившего «свое название от приятного вида, который открывается на него с моря», путешественник, правда, не описывает, зато представляет растительный мир острова Майо, лежащего по
соседству всего в 8–9 милях:
Здесь не произрастают ни померанцы, ни лимоны, ни другие плодовые деревья, и только кое-где попадаются финиковые пальмы, плоды которых редко дозрева- ют вследствие скудости почвы и чрезмерной жары, и хотя они получают надле- жащую окраску, но не имеют вкуса. Кое-где попадаются единичные хлопчатые деревья (Стрейс, 1935: 49).
Таким образом, все указывает на то, что приведенные Бельским сведения в данном случае являются малоправдоподобными и потому нуждаются в дополнительной проверке – просмотре источников «Хроники» с целью обнаружения «слабого звена» в передаче информации. Впрочем, «раскручивать клубок» долго не приходится: исследовательское внимание к сочинению Гринеуса, взятому Бельским за основу для изложения событий12, показывает, что неточность допущена по воле польского хрониста.
Приведенная в «Хронике» фраза «przyszlismy ku iednym wyspom gdźie tak było gęste drzewo Sandalowe/ aż sie tam trudno wedrzeć do niego» заметно отходит от со- держания источника сведений, где читаем: «littori applicuimus: erat enim insula confita
12 Главным источником для Бельского послужил компилятивный труд, приписываемый деятелю немец- кой культуры периода Реформации Симону Гринеусу (1493–1541): (Grynaeus, 1532).
omni arborum genere pulcherrimo» (Grynaeus, 1532: 36) (т. е. ‘пристали мы к берегу, это был остров, поросший всякими прекрасными видами деревьев’).
С иным недоразумением в переводе – на этот раз в русскоязычной версии «Хро- ники» – сталкиваемся в одном из упоминаний о достижениях экспедиций Колумба. В переводном тексте оказалось утерянным указание на название острова, на котором растут две примечательные разновидности растений:
И таковож ишпанове на островѣ на ином, гдѣ Кулюмбус нашол, поставили два- цать восмь вратниц по мѣстамъ, в которых вратницах дѣлают сахар, потому что на томъ островѣ множество древ ростет сахарных, и оттолеже ишпанове привозят иное древо имянемъ Гвоякум и тѣмъ древомъ лекари лѣчат людей даваючи сево пити человѣку (1062–1062v).
Между тем в польском тексте «Хроники» значится:
Na wyspie też Hiszpanie ktorą Kolumbus wynalazł zbudowano dwadźieśćia y osḿ pras ku prasowaniu cukrow/ gdźie tam obfićie rośćie. Stamtąd też drzewo przynoszą ktore zową po Hiszpańsku Gwaiakum/ tym drzewem lekarze ludźi leczą daiąc ie pić (448v).
Переводчик «Хроники» на старорусский потрактовал топоним Hiszpana (Эспана, т. е. Гаити) как агентив (испанцы), чем утруднил соотечественникам локализацию представленных описаний, однако нельзя не заметить его стараний сделать текст более понятным русской читающей публике: упоминание «древ сахарных» устраняет некий логический сбой в тексте оригинала.
Как известно, распространяя на территорию Нового света очень прибыльную культуру сахарного тростника, португальцы и испанцы превратили многие ново- открытые земли в свою сельскохозяйственные колонии. На Гаити плантации этого многолетнего растения появились уже в самом начале XVI века, для работы пер- воначально использовалось местное население, потом из Африки стали завозить темнокожих рабов. Сахарный тростник дал толчок к развитию острова, который к середине XVI века наряду с Бразилией считался главным мировым экспортером сахара.
Вторая упомянутая Бельским достопримечательность мира флоры Гаити – Гва- яковое дерево (лат. Guaiácum officinále)13 – культивируется в сухих районах север- ных берегов Южной Америки, а также в Индии. Это вечнозеленое тропическое дерево высотой до 15 метров с тяжелой, тонущей в воде древесиной, не способной раскалываться. Именно эта очищенная от коры древесина серо- или черно-зеленого цвета, имеющая приятный запах и смолистый вкус, содержит множество лечебных веществ, из-за наличия которых растение даже называют «древом жизни». Гваяковая смола, которая добывается из измельчённой древесины улучшает обмен веществ, нормализуя функции кожи, почек и кишечника. Отвары из древесины и настойка из смолы долгое время были популярными в Европе лечебными средствами (Бочанцева, Симачева, 1981: 249–250).
13 Название Guaiacum происходит от испанского guayaco, принятого из языка индейцев таино – корен- ных жителей Эспаньолы, так аборигены называли это растение (Corominas, Pascual, 1984: 255).
В обобщении произведенных наблюдений над системой старого показа диковинной флоры можно заметить, что равно как сами наблюдатели экзотического мира, так и авторы пересказов их приключений нацелены на достоверность в передаче добы- тых сведений, при этом, однако, грешат невысокой степенью детальности в описа- ниях. Точность и обстоятельность будут со временем возрастать, но уже не в текстах первооткрывателей новых территорий, а колонизаторов, которым выпадет участь провести на этих землях долгие месяцы и годы. Пока же – на рубеже XV–XVI вв. – представление экзотических растений в основном ограничивается упоминанием их наиболее характерных черт и/или полезных свойств. Такая модель демонстрации заметно отличается от принятой ранее средневековой, когда на чужое, лежащее за пределами привычного европейского мира, смотрели через призму мифологии.
Источники / Istočniki
Бельский М. (конец XVI в.), Кроника или описание всего света, Старорусский перевод. Рукопись Библиотеки Государственного исторического музея, Синодальное собрание,
№ 113 / Belʹskij M. (konec XVI v.), Kronika ili opisanie vsego sveta, Starorusskij perevod, Rukopisʹ biblioteki Gosudarstvennogo istoričeskogo muzeâ, Sinodalʹnoe sobranie, № 113.
Книга Марко Поло (1955), Москва: Госиздательство географической литературы / Kniga
Marko Polo (1955), Moskva: Gosizdatelʹstvo geografičeskoj literatury.
Пигафетта А. (2000), Путешествие Магеллана; Митчелл М., Эль-Кано – первый евро- пейский кругосветный мореплаватель, Москва: Мысль / Pigafetta A. (2000), Putešestvie Magellana; Mitčell M., Èlʹ-Kano – pervyj evropejskij krugosvetnyj moreplavatelʹ, Moskva: Myslʹ.
Письма Америго Веспуччи (1971), Москва: Молодая гвардия / Pisʹma Amerigo Vespučči
(1971), Moskva: Molodaâ gvardiâ.
[Стрейс] (1935), Три достопамятных и исполненных многих превратностей путеше- ствия по Италии, Греции, Лифляндии, Московии, Татарии, Мидии, Персии, Ост-Ин- дии, Японии и другим странам, совершенные голландским парусным мастером Яном Стрейсом в 1647–1673 годах, Москва: Соцэкгиз / Streys] (1935), Tri dostopamyatnykh i ispolnennykh mnogikh prevratnostey puteshestviya po Italii, Gretsii, Liflyandii, Moskovii, Tatarii, Midii, Persii,Ost-Indii, Yaponii i drugim stranam, sovershennyye gollandskim parusnym masterom Yanom Streysom v 1647–1673 godakh, Moskva: Sots·ekgiz.
Хенниг Р. (1962), Мнимое кругосветное путешествие сэра Джона Мандевиля, т. III, Мо- сква: Издательство иностранной литературы / Khennig R. (1962), Mnimoye krugosvetnoye puteshestviye s·era Dzhona Mandevilya, t. III, Moskva: Izdatel’stvo inostrannoy literatury.
[Bielski M.] (1564), Kronika. tho iesth, Historya Swiata na sześc wiekow, a cżterzy Monarchie, rozdźielona z rozmaitych Historykow, tak w swiętym pismie Krześćijańskim Zydowskim, iako y Pogańskim, wybierana y na Polski ięzyk wypisana, Kraków: u Mattheusza Siebeneychera.
Browne Th. (1658), Pseudodoxia Epidemica, Or, Enquiries Into Very Many Received Tenents, and Commonly Presumed Truths, vol. 3, London: printed P.Y. for E. Dod.
Ca Da Mosto (1550), Primo volume delle navigationi et viaggi nel qual si contiene la descrit- tione dell’Africa, et del paese del Prete Ianni, con varii viaggi dal mar Rosso a Calicut…, t. I, Venettia: appresso gli heredi di L. Giunti.
[Grynaeus S.] (1532), Novus Orbis regionum ac insularum veteribus incognitarum, una cum tabula cosmographica, & aliquot aliis consimilis argumenti libellis, quorum omnium catalogus sequenti patebit pagina, Bazileae: apud Io. Heruagium, mense Martio.
[Mandeville J.] (2011), The Book of John Mandeville with related texts, I.M. Higgins (tłum. i red.), Indianapolis: Hackett Publishing Company.
Литература вопроса / Literatura voprosa
Адамс М. (2022), Выдающиеся деревья, которые изменили нашу жизнь, Москва: КоЛибри / Adams M. (2022), Vydaûŝiesâ derevʹâ, kotorye izmenili našu žiznʹ, Moskva: Kolibri.
Виноградов Б., Виноградова Н., Голан Л. (сост.) (2006), Ароматерапия. Учебный курс, Palo Alto: Fultus Corporation / Vinogradov B., Vinogradova N., Golan L. (sost.) (2006), Aromaterapiâ. Učebnyj kurs, Palo Alto: Fultus Corporation.
Белоусова Л.С., Денисова Л.В. (1983), Редкие растения мира, Москва: Лесная промышленность / Belousova L.S., Denisova L.V. (1983), Redkie rasteniâ mira, Moskva: Lesnaâ promyšlennostʹ.
Бочанцева В.В., Симачева Е.В. (1981), Семейство парнолистниковые, [в:] А.Л. Тахтаджян (ред.), Жизнь растений в 6 томах, т. 5, ч. 2, Москва: Просвещение, с. 247–250 / Bočance- va V.V., Simačeva E.V. (1981), Semejstvo parnolistnikovye, [v:] A.L. Tahtadžân (red.), Žiznʹ rastenij v 6 tomah, t. 5, č. 2, Moskva: Prosveŝenie, s. 247–250.
Геродот (1972), История в девяти книгах, Ленинград: Наука / Gerodot (1972), Istoriâ v devâti knigah, Leningrad: Nauka.
Грудзинская И.А. (1981), Семейство Бомбаксовые, или Баобабовые, [в:] А.Л. Тах:- таджян (ред.), Жизнь растений в 6 т., т. 5, ч. 2, Москва: Просвещение, с. 128–132 / Grudzinskaâ I.A. (1981), Semejstvo bombaksovye, ili Baobabovye, [v:] A.L. Tahtadžân, (red.), Žiznʹ rastenij v 6 t., t. 5, č. 2, Moskva: Prosveŝenie, s. 128–132.
Меннинджер Э. (1970), Причудливые деревья, Москва: Мир / Mennindžer È. (1970),
Pričudlivye derevʹâ, Moskva: Mir
Поспелов Е.М. (2002), Географические названия мира. Топонимический словарь, Москва: Русские словари, Астрель, АСТ / Pospelov E.M. (2002), Geografičeskie nazvaniâmira. Toponimičeskij slovarʹ, Moskva: Russkieslovari, Astrelʹ, AST.
Правдин Ф.Н. (1969), Отряд привиденьевые или палочники, [в:] З.А. Зенкевич (ред.), Жизнь животных в 6 томах, т. 3, Москва: Просвещение, с. 215–219 / Pravdin F.N. (1969), Otrâd prividenʹevye ili paločniki, [v:] Z.A. Zenkevič (red.), Žiznʹživotnyh v 6 tomah,
t. 3, Moskva: Prosveŝenie, s. 215–219.
Тахтаджян А.Л. (1981), Семейство Санталовые, [в:] А.Л. Тахтаджян (ред.), Жизнь растений: в 6 т., т. 5, ч. 2, Москва: Просвещение, с. 318–323 / Tahtadžân A.L. (1981), Semejstvo santalovye, [v:] A.L. Tahtadžân (red.), Žiznʹ rastenij: v 6 t., t. 5, č. 2, Moskva: Prosveŝenie, s. 318–323.
Феофраст (1951), Исследование о растениях, Москва–Ленинград: Издательство АН СССР / Feofrast (1951), Issledovanie o rasteniâh, Moskva–Leningrad: Izdatelʹstvo AN SSSR.
Appleby J.H., The Royal Society and the Tartar Lamb, «Notes and Records of the Royal Society of London» 1997, vol. 51(1), p. 23–34.
Corominas J., Pascual J.A. (1984), Diccionario Crítico Etimológico Castellano e Hispánico, vol. III: G-Ma, Madrid: Editorial Gredos.
Higgins I. (2011), Introduction, [w:] I.M. Higgins (ed. and trans.), The Book of John Man- deville: with Related Texts (Hackett Classics), Indianapolis: Hackett Publishing Company, Inc., p. IX–XXVI.
Lee H. (1887), The Vegetable Lamb of Tartary: A Curious Fable of the Cotton Plant, London:
S. Low, Marston, Searle, & Rivington.
Miakiszew W. (2021), Мир растений в описаниях заморских путешественников XVI века (по материалам «Хроники всего света» Мартина Бельского) / Mir rastenij v opisaniâh zamorskih putešestvennikov XVI veka (po materialam «Hroniki vsego sveta» Martina Belʹs- kogo), «Studia Filologiczne Uniwersytetu Jana Kochanowskiego», t. 34, cz. 1, s. 27–41.
Noback Ch., Nobak Fr. (1851), Vollständiges Taschenbuch der Münz-, Maß- und Gewichts- verhältnisse, der Staatspapiere, des Wechsels, Zweite Abtheilung, Leipzig: F.A. Brockhaus.
Palmer E., Pitman N. (1961), Trees of South Africa, Cape Town: A.A. Balkema. Plinius Secundus C. (1875), Naturalis historiae libri XXXVII, Lipsiae: B.G. Teubner.
Quattrocchi U. (2012), CRC World Dictionary of Medicinal and Poisonous Plants. Common Names, Scientific Names, Eponyms, Synonyms and Etymology, Boca Raton: CRC Press.